Выпуск: 138 от 21/01/2013, Рубрика: Art-Review
Парень музкоманды
 
Атаян Армен, художник
 
 
Да никакой я не герой, даже на фронте не был, хотя и ушел на войну добровольцем. У меня была своя война. Шло лето 1941 года. Я оканчивал Художественное училище имени Терлемезяна, после чего должен был либо стать преподавателем рисования, либо продолжить обучение в Москве или Ленинграде — тогда перед нами были открыты любые двери. Дата защиты дипломных работ была назначена на 20 июня, но не все успевали закончить свои картины вовремя — у нас был сильный курс, все взялись за серьезные работы, а время, как полагается студентам, не рассчитали. Вот мы и попросили перенести защиту на несколько дней. Уроков уже не было, и мы каждый день приходили в училище и в небольшой светлой комнате дорабатывали свои картины.
 
Утром 22 июня, когда мы по обыкновению пришли в «художку», наш охранник, которого студенты между собой называли «Папаша», сказал, что началась война. Мы не хотели верить сказанному и собрались всеми парнями с курса в маленькой комнатке возле радиоприемника — ждали 12-часовых новостей. По радио играла какая-то музыка, а мы, молча, расселись на полу и каждый думал, что же с ним будет дальше. Нам было всего по восемнадцать лет, мы даже еще не знали, чего хотим от жизни. Пробило двенадцать, и голос Левитана по радио подтвердил ужасную новость — немцы вероломно нарушили границу СССР и стремительно наступают…
 
Через несколько дней на защиту наших дипломных пришел преподаватель химии. Ему было 50, а он отчаянно рвался на фронт. Химик всегда умел нас развеселить и рассказывал смешные истории. Вот и в тот день он, словно, зажег в нас огонь, придал нам сил. Наш экзамен превратился во что-то похожее на митинг. Тогда мы еще не знали, что сами через пару дней будем в сапогах. Многих моих друзей не стало уже через полгода. Семьям погибших солдат приходили конверты с черным клеймом. Моя мать тоже получила такой конверт — война забрала моего старшего брата. В 1941-м тот работал на фабрике по производству спичек – на оборонном предприятии. В один из дней кто-то донес на него начальству, его тут же уволили и сразу забрали на фронт. Там он погиб, заслонив собой командира.
 
Меня долго не призывали в армию, так как мой отец считался врагом народа. Тогда это было частое явление — врагом народа могли объявить кого угодно и по какой угодно глупой причине. Был август. Друзей моих уже всех забрали, а я все еще ходил в гражданской одежде. Соседи смотрели на меня так, словно война началась именно из-за меня. Я так устал от этих взглядов, что пошел в армию добровольцем.
 
Сначала меня отправили обучаться азбуке Морзе, чтобы высадить на вражеской территории, откуда я бы отправлял нашим сообщение — здесь уже никто не вспоминал о том, что я сын врага народа. Но, к сожалению или к счастью, 1 сентября 1941 года я  попал в танковую часть, которая дислоцировалась в Грузии, в Шулавери. Когда там узнали, что я играю на тромбоне, то сразу отправили в военный оркестр. Дирижером там был известный в Армении Роберт Степанян — под его руководством я еще в детстве играл в симфоническом оркестре.
 
После нескольких месяцев службы, не помню, когда именно это было, командир нашей части выстроил всех в ряд и спросил, кто из нас умеет рисовать чертежи. Пара ребят вышли из строя, а я продолжал стоять на месте. Тогда мой товарищ из музкоманды спросил, почему я не вызвался? Он знал, что я хорошо рисую и сказал, что там я могу быть намного полезнее. Тогда я тоже сделал шаг вперед. Нас отвели в штаб и дали первые задания. Мы делали секретные чертежи, которые потом печатали на синей бумаге белыми красками — эта бумага называлась синькой. Все это время я продолжал числиться в оркестре, но с ребятами играл редко, зато научил одного парня из Эчмиадзина играть на тромбоне, и он прекрасно меня заменял. Многих солдат, которые рисовали чертежи, постепенно отправляли на другие задания, и нас становилось все меньше и меньше, пока не остался я один. Как вы понимаете, объем работы от этого не уменьшился, и я четыре месяца спал по три часа в день.
 
Однажды к нам в полк приехал инспектор военных оркестров Закавказья — он слышал о том, что на последнем концерте мы хорошо отыграли, и пришел нас послушать. В штаб вызвали всех, кто числился в оркестре, даже больных подняли на ноги, и заставили играть ему марши. Через пару секунд инспектор нас останавливает и говорит, что мы неправильно расставляем акценты. Потом  отдельно позанимался с каждым и приказал сыграть снова, но перед этим сказал, что лучших ребят заберет в Тбилисский образцовый оркестр. Когда мы закончили играть, он выбрал меня и еще одного парня, который играл на кларнете. Командир части не хотел нас отпускать, и мы попали в Тбилиси только после того, как его заменили.  В Тбилиси я и пробыл до конца войны.
 
Тбилисский оркестр был очень большим. Там были и певцы из разных стран, и известные скрипачи, и барабанщики. Наш коллектив разъезжал по воинским частям и играл для солдат. Если не было сцены, мы лихо сдвигали четыре грузовика с откинутыми бортами, застилали кузова брезентом — вот вам и сцена.
Частенько мы выступали и для обычных граждан. Тяжелее всего было играть для ребят, которые вот-вот должны были уйти на фронт. После войны наш оркестр распался, интересно, есть ли он сейчас…
 
В 1942 году мне дали три дня отпуска, к этому моменту я уже сильно соскучился по маме и сестрам, которые ждали меня с войны. Им приходилось очень тяжело. Люди голодали, в магазинах было пусто, продукты раздавали по карточкам… По городу ходили военные патрули — высматривали незащищенные шторами окна, ловили дезертиров. Чтобы вы лучше представили, какие это были годы, расскажу небольшой эпизод. У меня до войны был приемник «recorder». Когда началась война, вышел указ об изъятии всех приемников и легковых машин — тем, кто ослушался, давали по 10 лет тюрьмы. Среди пострадавших был и мой друг, сыгравший в известном армянском фильме «Гикор». На второй день увольнительной я встретился со своими друзьями. Один из них предложил пойти и вместе сфотографироваться, ведь никто не знал, чем для каждого из нас обернется эта война. Для многих эта фотография стала последней.
 
В моей солдатской жизни были и хорошие моменты. Помню, когда я только попал в часть в Шулавери, в прихожей командира, перед дверью, стояло зеркало, я остановился на мгновение и посмотрел на свое отражение: с черными волосами, гладковыбритый, в белой рубашке и летних штанах — смотрел на себя глазами художника и сердце радовалось. А через час я уже был в выцветшей поношенной форме — мне сразу так себя стало жалко. Шучу, конечно! Позже мне выдали новую красивую форму.
 
Иногда мы с ребятами ходили на речку — искупаться и постирать одежду. В один из таких дней я приметил на противоположном берегу старую бочку, которая упиралась об дерево и наполовину была в воде. Мне так захотелось ее нарисовать, пока сушилась форма, что я даже не заметил, как пролетело время. Все парни уже пошли обратно в часть, а я все сидел и рисовал. Возвращаюсь, а мне на встречу, как назло, выходит командир. Он спросил, почему я так опоздал, а я повел плечами и показал свой рисунок. Он непонимающе посмотрел на меня и сказал: «там люди умирают, а ты ерундой занимаешься!» И впаял три наряда вне очереди. А я тогда зеленый был, не знал, что на это надо ответить: «Есть три наряда вне очереди», и сказал — «Большое спасибо». От этого он еще больше рассвирепел. Вообще командир нашей части был странным человеком. Порой напьется до чертиков и велит ночью бить тревогу — тем, кто одевался дольше всех, давал наряды вне очереди. Налево и направо их раздавал. Позже мы с ним, правда, сдружились.
 
В армии я рисовал не так часто, как хотелось бы: не до этого было. А если долго не рисовать, то можно и разучиться. Так что кто знает, как бы я сейчас рисовал, если не армия: может лучше, а может и хуже. Не известно, висели бы сегодня мои картины в Лондоне, как сейчас? Великий Репин говорил своим друзьям, что если неделю не работать, нужно две недели только на то, чтобы восстановить потерянное. Я нарисовал многих товарищей из оркестра. Кстати, моя дипломная работа «Максим Горький и Аветик Исаакян на берегу Севана», которую я защитил в первый день войны, долгое время провисела в кинотеатре «Москва».
В апреле 1945-го по Тбилиси прошел слух, что война окончилась. Мы все вышли с флагами на улицу, начали радоваться, а потом оказалось что информация ложная. Так что, когда в мае мы узнали, что война окончилась, то не сразу поверили в это. Но потом эта новость подтвердилась, и мы не могли нарадоваться. Для меня это, в первую очередь означало, что больше никто не умрет. О том, как дальше сложится жизнь, в этот момент никто и не думал — мы просто были счастливы, и это, наверное, был самый лучший день в моей жизни.
 
Материал подготовил Ара Егишян
Микрофон
Fish-ка
Idea 12/03/2019